Ранее я писал, что стареющему обществу в эпоху AI-автоматизации предстоит трансформация фискальной модели, и оставил вопрос открытым. Илон Маск любезно закрыл его за меня.
Его ответ — чтобы федеральное правительство печатало чеки и раздавало их всем американцам. Подарок назван Universal High Income. То, как это называется, когда то же самое предлагает не инженер, а коммунист, известно из учебника за девятый класс.
Любопытно не то, что миллиардер показывает на печатный станок — об этом двадцать лет просят все, у кого есть активы. Любопытна замена одного слова. Классический Universal Basic Income, про который писали Ян, ранний Маск и весь сонм калифорнийских утопистов, это страховочная сетка: тысяча долларов в месяц, чтобы не умереть, пока найдёшь новую работу или привыкнешь к её отсутствию. High — это уже совсем другое. Не страховка безработному, а пенсия для всего человечества пожизненно, выплачиваемая из результата чужого труда — только труд этот теперь называется «AI-капитал» (AI/robotics), и принадлежит он, как нетрудно догадаться, не человечеству.
Экономическое обоснование Маск умещает в одно предложение: AI-капитал произведёт товаров больше, чем вырастет денежная масса, значит инфляции не будет. Такая вот арифметика без экономики.
Инфляция неоднородна по секторам: дешевеет то, что умеет делать AI, дорожает то, что делать AI не умеет. Смартфоны, контент, колл-центры, юридические шаблоны, школьная математика — всё это подешевеет. Квартира в Остине, школьный округ в пригороде Бостона, госпитализация на Манхэттене, участок на берегу, приличный ужин, доступ к человеку, который ещё помнит, как слушать и думать — всё это подорожает. CPI, может быть, и покажет норму, а жизнь станет невыносимой. Чеки, когда они придут, пойдут именно туда, где инфляция уже разгоняется. И это не решение, а усугубление проблемы неравенства.
Главный вопрос, от которого Маск старательно отворачивается — кому принадлежат роботы. Если AI-капитал сконцентрирован у пяти-шести корпораций, а остальные получают чек, перед нами не перераспределение, а оброк. Феодальная структура, где население живёт на содержании у владельца механизированного поместья. Левая риторика в этом случае упаковывает правую экономику, а человек получает деньги в обмен на отказ от политической субъектности. Ведь голос стоит ровно столько, сколько стоит его труд, а труд упразднён.
Похожий эксперимент уже ставился, и не один раз. В 1795 году английский приход Спинхамленд ввёл систему, по которой беднякам доплачивали пособие, привязанное к цене хлеба; формально и по сути это был прото-универсальный-базовый-доход. За следующие сорок лет произошло следующее: зарплаты обвалились, потому что работодатели учли пособие в своих расчётах и перестали платить людям то, что за них платит приход; получатели пособия превратились в устойчивый класс иждивенцев; рождаемость в приходах-пионерах рухнула, потому что ребёнок перестал быть инвестицией и стал обременением. Карл Поланьи в «Великой трансформации» разбирает Спинхамленд как первую катастрофу государственной социальной инженерии, и заодно как самый точный прообраз того, что сейчас предлагается повторить в планетарном масштабе.
Чуть глубже в историю — Рим. Хлеб и зрелища — это ведь тоже был логистический ответ государства на население, которое перестало быть нужным как легионер и крестьянин. Система работала ровно до тех пор, пока провинции производили хлеб и присылали налоги. Когда они перестали, раздача прекратилась в один день, и это был один из переходных эпизодов распада империи. Современный аналог провинций — AI-корпорации. Их предлагается подоить в пользу граждан, у которых государство больше не требует труда. Конструкция надёжна ровно настолько, насколько надёжна зависимость от производительного меньшинства. То есть, как показывает история, ненадёжна совершенно.
Чуть ближе — ресурсное проклятие. Венесуэла, Саудовская Аравия, Нигерия: чеки от нефти, прямо или через субсидии попадавшие к гражданам, породили не процветание, а институциональную деградацию.
Люди, живущие на ренту, перестают быть политическими субъектами, потому что им нечем давить на государство — они больше не производят то, на чём государство стоит. Рента делает граждан клиентами, а государство — корпорацией с монополией на распределение. Замените «нефть» на «компьют», «Маска» на «шейха», а федеральный чек на бензиновую субсидию — и получите схему, которую мир прошёл, со всеми описанными в книгах последствиями. Но эти книги, видимо, не входят в программу чтения для адептов силиконовой утопии.
Теперь про политэкономию. В середине XIX века Англия задыхалась от собственной промышленной революции: рабочий класс, рождённый фабричной системой, жил в нищете, болел холерой и умирал на текстильных машинах. Выход казался очевидным — средства производства, создавшие это неравенство, нужно отнять и передать тем, кто на них работает. Очевидность была такой, что рецепт выдержал сто лет лабораторных испытаний на живом материале и завершился ГУЛАГом, Камбоджей и продовольственной карточкой в Каракасе. Сегодня очевидным кажется другой рецепт: если средства производства вытесняют труд, их доход надо переписать на всех поголовно. Форма сменилась, логика та же. В моменты технологических сдвигов моральная паника всегда порождает одно и то же решение: прямолинейное, аккуратно упакованное и катастрофическое.
В качестве полезного и отрезвляющего исключения стоит американский Новый курс. Рузвельт тоже раздавал деньги, но не в обмен на сам факт существования. WPA, CCC, PWA платили людям за то, что они строили дороги, школы, электростанции и плотины. Новый курс сработал не потому, что был щедрым, а потому что осмысленным: государство покупало у граждан труд, а не их согласие на собственную ненужность. Между этими двумя позициями проходит граница, которой Маск либо не видит, либо делает вид, что не видит — и всё это обсуждение, в сущности, про неё.
Вместо заключения
Что со всем этим теперь делать — не знает никто. И это, пожалуй, единственная интеллектуально честная позиция, которую сейчас может занять экономист, политик или инженер. Мир, в котором большая часть людей не нужна производству, не имеет исторических аналогов. Опыта, из которого можно вытащить готовый рецепт, у нас нет. Очевидные ответы на такие вопросы обычно оказываются неправильными именно потому, что они очевидны. Англия XIX века тоже знала, что делать. Её уверенность обошлась человечеству в XX век. Любой, кто сегодня приходит с готовым рецептом — тем более настолько простым, что его можно уместить в один твит — либо дурак, либо злодей (Питеру Тилю привет).
Да, возможно, что у нас как у общества уже нет выбора, и трансформация неизбежна. Но строить новое до основания разрушив старое… Где-то я это уже встречал.