Есть три слоя.

Первый — витрина (front). Быстрое, яркое, «блестящее» и «крутое». B2, резкие заявления, демонстративные ходы, картинки — которые должны сработать сразу. Здесь важна видимость, скорость и эффект. Активности почти становятся медиа сами по себе.

Второй — слой связей (middle-ware, coordination layer). Здесь решения начинают сцепляться. Любой шаг тянет за собой последствия: рынки, союзники, оборонка. Слой уже не про эффект, а про совместимость действий во времени. Если витрина перегружена, этот слой начинает рассыпаться: решения конфликтуют, реакции замедляются, растёт рассинхрон, дипломатия, электоральные перспективы, рынки и военная компонента начинают жить в разных ритмах.

Третий — базовая инерция (backend, structural layer / national interest baseline). Тяжёлая масса, которая определяет диапазон возможных движений. Национальные интересы здесь не инструменты, а рамка. Они почти не чувствительны к краткосрочным ошибкам, зато отлично интегрируют их задним числом, превращая хаос в «системный эффект». Даже если верхние слои барахлят, базовая инерция сохраняет структуру и засчитывает результат.

Что происходит сейчас.

Трамп застрял на витрине. Она теряет эффективность. Чтобы поддерживать эффект, приходится повышать ставку: громче, резче, дороже.

Второй слой уже не выдерживает. Локальные решения конфликтуют, временные издержки растут, рассинхрон усиливается.

Остаётся опора на базовую инерцию. Она делает систему устойчивой: ошибки сверху перерабатываются в рамках национальных интересов. Рост спроса на американский ВПК — не цель первого уровня, а следствие неопределённости, которую создают быстрые ходы. Слой снизу засчитывает результат, даже если сверху всё криво.

С нефтью история аналогичная. Любая дестабилизация поставок повышает ценность инфраструктуры, через которую идёт торговля, и делает доллар критическим каналом. США не просто регулируют предложение заявлениями Минфина — они определяют, кому и как доступен рынок. Контроль не над производством, а над доступом к нефти.

Система национальных интересов способна переварить хаос сверху. Волатильность усиливает роль доллара, спрос на безопасность и ВПК — и это полностью ложится в рамку третьего слоя.

Трамп ведёт себя так, как будто витрина управляет всей игрой. На деле он уже упёрся в тяжёлую базу. Всё, что происходит сейчас — трение между двумя режимами: хаосом сверху и медленным, инертным фундаментом снизу.

Любители рационализации задним числом видят в счёте базового уровня хитрый план или заговор. Но это заслуга инерции.

Так что у президента США всегда остаётся возможность состряпать из национальных интересов новую картинку для медиа. Отступить, не проиграв. Или опереться на них реально.

Карты у него отличные, а вот игрок он не очень.

Международное право не работает как национальное право. Оно не имеет централизованной юрисдикции, не наказывает нарушителей и не гарантирует исполнения норм. Это не система, в которой действия государства оцениваются по критериям справедливости или рациональности. Это бюрократическая процедура, набор формальных правил и протоколов, которые поддерживают видимость порядка.

Попытка приписать международному праву «объективные» юридические свойства — иллюзия. Когда говорят о «нарушении международного права» или «праве на ответ», на деле имеют в виду набор согласованных документов, резолюций и процедур, чья эффективность ограничена политической волей участников. Именно бюрократическая природа определяет результат: соблюдение норм зависит не от права как такового, а от того, кто и насколько хочет их соблюдать.

Привыкшие к внутренним правовым системам аналитики и публицисты неизбежно ошибаются, ожидая, что международное право работает по той же логике. Оно не о справедливости, а о процедуре; не о наказании, а о формальном признании и верификации действий. Любая попытка заменить это «здравым смыслом» или моралью неизбежно приводит к заблуждению — видимость юридического порядка принимают за реальный контроль.

В итоге, понимать международное право стоит как инструмент бюрократической координации, а не как систему норм, способных ограничить сильного или защитить слабого. Именно это объясняет, почему формальные правила зачастую расходятся с реальной политикой и почему обсуждать «нарушения» без контекста власти бессмысленно. ■

В 651 году арабы завоевали Персию. Сасанидская империя истощила себя войнами с Византией Восточной Римской Империей и не устояла. Иранцы приняли ислам без видимого сопротивления, почти равнодушно, как принимают неизбежное. Но сохранили язык. И память. За несколько веков они выстроили половину того, что называют исламской цивилизацией.

В 1501 году шах Исмаил I сделал из религии то, что всегда делают в безвыходном положении. Оружие. Шиизм стал государственной верой не потому, что иранцы вдруг прозрели теологически, а потому что Османская империя давила с Запада и нужна была граница разделения на своих и чужих. Конфессиональный разлом не требует армий, и сам держит людей по разные стороны.

Арабские богословы объявили шиизм отклонением. Это тоже было удобно. Историческую неприязнь к персам теперь можно было выражать языком веры, что всегда звучит убедительнее, чем просто признаться в старой обиде.

Несколько столетий всё это тлело, не разгораясь. В 1979-м разгорелось.

Исламская революция в Иране была не просто сменой власти. Новый Тегеран объявил экспорт революции политической целью и одновременно заявил претензию на духовное лидерство в исламском мире, которое Саудовская Аравия считала своим настолько давно, что перестала об этом думать. Пришлось вспомнить.

Арабские монархии поддержали Саддама в войне с Ираном. Не из симпатии. Из расчёта, из осторожности, из-за страха. Иран в ответ начал строить свою сеть там, где были шиитские общины и недовольные: Ливан, Сирия, Йемен. Религия к тому времени окончательно перестала быть верой и стала политическим инструментом.

Сейчас всё выглядит примерно так же, только громче.

Арабские правительства держат антииранскую риторику и избегают прямого столкновения. Противостояние продолжается в той форме, которая всех устраивает. Устраивала. До марта 2026 года. ■​​​​​​​​​​​​​​​​

Ранее по теме:

Сегодня энергетическая система Европы чище, гораздо разнообразнее и намного стабильнее, чем несколько лет назад. Тем не менее, события на Ближнем Востоке еще раз напоминают нам о рисках чрезмерной зависимости от ископаемого топлива. Именно поэтому мы должны продолжать совершенствовать функционирование нашего энергетического рынка, привлекать больше инвестиций в чистые технологии и продвигаться вперед в переходе к чистой, отечественной энергетике. Это имеет решающее значение для нашей энергетической безопасности, доступности и независимости, а также для нашей конкурентоспособности.

— Урсула фон дер Ляйен

За покерным столом есть два типа игроков. Первые тратят усилия на то, чтобы выиграть. Вторые — на то, чтобы оказаться за столом. Выиграть они и не мечтают.

Игроки-доноры второго типа нужны — с них снимают фишки. Иногда дают выиграть мелкий банк, создают иллюзию участия. «Стратегический партнёр». «Ключевой союзник». «Незаменимый игрок».

Европа — второй тип.

Европейские политики популяризируют следующую версию провала: из-за жадности сели на дешёвый российский газ, оптимизировали издержки, забыли про риски.

Версия удобная. Виноват кто-то другой, в прошлом. Слишком удобная.

Германия закрыла последние атомные станции в апреле 2023 года. Уже после того, как дешёвый российский газ перестал поступать. Уже после того, как страна платила за СПГ втрое дороже. Осознанно, под давлением «Зелёных» в коалиции, вопреки позиции собственных промышленников.

Это уже не жадность. Это выбор — доминирующая стратегия внутри коалиции интересов.

Дешёвый газ был не причиной зависимости — он был её демпфером. Пока газ был дешёвым, цена «зелёной» политики для избирателя оставалась незаметной. Политик получал очки от экологического лобби, промышленность получала приемлемый счёт за электричество.

Российский газ был анестезией, под которой европейские элиты конвертировали энергетическую базу в политический капитал.

После 2022-го рациональный ответ был очевиден: перезапуск атома, прагматичный горизонт по газу. Именно это сделала Франция — она не закрывала реакторы.

Германия продолжила закрывать. Согласилась на американский СПГ по ценам, уничтожающим конкурентоспособность промышленности. Обосновала это «солидарностью».

Бенефициар — не Украина. США получили рынок сбыта для СПГ с маржой, о которой Техас не мечтал в 2019-м. Китай получил Россию со скидкой. Европейский избиратель оплатил обе выигрышные стратегии.

США, Россия, Китай конвертировали энергию во внешнюю власть. Европейские элиты — во внутреннюю: электоральные коалиции, повестку и кресла.

За стол по Украине Европу снова не позвали. Донору слова не дают — только счёт.

И в новой ближневосточной войне расчитывать на многое странам ЕС не приходится.

Западные армии не готовы нести потери в сотни тысяч человек в сухопутных операциях. Демократический избиратель терпит гробы в малых количествах. В больших — меняет правительство. Значит, сухопутной войны с Ираном не будет. Остаётся воздух.

Конвенциональные ракетные запасы не бесконечны. После их исчерпания маятник качнётся обратно — к тому, что умеют делать давно: массированные налёты тяжёлой авиации, ковровые бомбардировки. Инструмент прошлого века, но вполне рабочий — при условии подавления ПВО.

Проблема в другом. Бомбардировки и ракеты — инструменты равновесия, не победы. Они изматывают, но не заканчивают. А если цель — выиграть, то нужна асимметрия другого порядка.

Высокообогащённые боеприпасы — относительно «чистый» способ эту асимметрию создать. Не «весь мир в труху». А точечно, правдоподобно, с контролируемым ущербом для применяющей стороны. Технически — давно готово. Политически — вопрос порога.

Порог снижается по мере того, как конфликт заходит в тупик.

Первое применение ядерного оружия в ближневосточном контексте вызовет шок. Но шок — не запрет. А как же возмущение мирового сообщества? Международные обязательства не соблюдаются теми, кому выгодно их нарушить. И задним числом всегда находится объяснение.

Окно Овертона раздвигается не объявлением, а фактом. После первого раза общественное мнение довольно быстро находит рамку, в которую это укладывается. «Несговорчивые» Иран или Йемен — вполне подходящая рамка, особенно после первого потопленного авианосца.

Всё вышесказанное — про тех, кто хочет выиграть. Не остановить, не сдержать, не зафиксировать статус-кво. Именно выиграть.

У тех, кому достаточно равновесия, вариантов значительно больше. И ядерное оружие в их наборе инструментов — крайний, а не рабочий.

Вопрос в том, кто за столом и чего он хочет. Пока очевидно, что израильская концепция заточена не под равновесие.

А мораль… Мораль в теории игр не нужна.

Точно так же, как западное общество стало уязвимо перед действиями членов, игнорирующих этические рамки и правила, в международных отношениях «бедный» игрок с ракетами может доставить уйму неприятностей «богатым».

С точки зрения теории игр, это классическая ситуация асимметричного сдерживания. Угроза должна быть не тотальной, а ограниченной и правдоподобной. Тогда формируется выигрышная стратегия слабого игрока: создать точку, в которой его способность нанести непропорциональный ущерб становится достаточной для сдерживания более сильных игроков без необходимости эскалации до полного конфликта.

Странам Залива здесь в короткую не выиграть никак.

Патовая ситуация вокруг ближневосточной войны приведёт игроков к рассуждениям о крайних мерах. Игра в асимметрию всегда заканчивается на использовании ядерного оружия.

Холодная война стояла именно на взаимном сдерживании от агрессии.

Другой теории игр у меня для вас нет.

Сегодня у них модно вставать на табуретку и всё упрощать до хитрых британцев и американцев. Но, судя по развитию ситуации, не очень ловких. То есть раньше были и хитрые, и ловкие, и всеми манипулировали, а теперь с ними что-то случилось. Случилась с ними удобная рамка теории заговора, в которую с табуретки им предлагают вписаться.

В этой связи у меня два напоминания.

Попробуйте организовать заговор и придерживаться одной и той же стратегии после конфликта акционеров, слияний и поглощений и нескольких смен менеджмента компании. Попробуйте сохранить непрерывность линии, когда меняются бюджеты, приоритеты, люди и система стимулов. А потом расскажите о полученном опыте.

Политика — искусство возможного. Институции не обладают единой волей. Они состоят из коалиций с разными горизонтами планирования, разной ценой ошибки и разной чувствительностью к риску. То, что снаружи называют «линией государства», внутри выглядит как временный баланс интересов и возможностей. Стратегия в такой системе — не монолитный план на десятилетия, а компромисс, действующий до следующего перераспределения ресурсов и влияния.

Любое событие задним числом легко упаковать в связный сценарий. Когда результат уже известен, он начинает казаться неизбежным. Это стандартная ошибка ретроспективной рационализации. Но в момент принятия решений люди работают с неполной информацией, конкурирующими гипотезами и ограниченным временем. Часть ставок неизбежно сгорает.

Геополитика в этом смысле ближе к рынку, чем к шахматной партии. Множество центров силы, асимметрия информации, постоянная переоценка ожиданий. Кто-то хеджируется, кто-то идёт ва-банк, кто-то выходит из позиции. Итоговая конфигурация выглядит как чей-то замысел лишь потому, что мы видим её после клиринга.

Сложные системы регулярно дают сбой, коалиции распадаются, интересы конфликтуют, решения оказываются ошибочными. В этом нет ни мистики, ни великого плана. Есть распределение вероятностей, институциональные ограничения и дисперсия.

С табуретки чушь продавать ловчее. Потому и встают.

Бумеры (так зумеры называют иксеров, которым 60+) пытаются давить на зумеров моралью, которую превратили в догму.

Моралью, основанной на одной-единственной трактовке истории — общепринятой после победы над Германией, институционализированной в Нюрнберге и Гааге, возведённой в абсолют и объявленной окончательной.

Эта мораль не обсуждается, не уточняется и не развивается. Но отлично ржавеет.

Её достают из кармана каждый раз, когда нужно оправдать очередную институциональную дичь — ограничение прав, экономическое самоубийство, цензуру, избирательную гуманность. Миллионы мёртвых евреев превращены в универсальный аргумент, который закрывает любой спор заранее. Не как трагедия, а как дубинка.

Борьба с фашизмом при этом фактически приватизирована левыми либералами. Теми самыми, кто с высокой вероятностью не пошёл бы с оружием в руках рисковать собственной жизнью ни против фашизма, ни против чего-либо вообще. Фашизм для них — не угроза, а удобный моральный актив.

Оценка событий тем полярнее, чем ближе наблюдатель к непосредственному участию в них. История это демонстрирует постоянно. Сегодня мы вспоминаем Александра Македонского, Юлия Цезаря, Карла Великого с академическим благоговением. А финикийцы, персы, галлы, пикты и десятки уничтоженных или переселённых народов считали их мясниками. И были правы — со своей точки наблюдения.

Особенно гротескно сегодня выглядит сакральная критика Шмидта и его «рейхов» в мире, который на всех парах возвращается именно к рейховой, блоковой, имперской логике. Американский рейх. Европейский. Китайский. Российский — с вопросительным знаком, но всё менее вопросительным. Моральное осуждение прошлого происходит в момент, когда настоящее воспроизводит ту же самую архитектуру власти, просто с другими словами и флагами.

И вот тут появляется молодой парень — неприятный, провокационный, часто тупой — и своим существованием вскрывает близорукость и беззубость бумерского морализаторства. Морализаторства, которое объясняет масштаб трагедии исключительно через личный опыт жертв истории и делает вид, что это универсальный и вечный критерий оценки политики.

История так не работает. Никогда не работала.

А проблема отцов и детей была всегда. И всегда будет.

Искусственное прививание вины через поколения не работает. Оно не создаёт ответственности — оно создаёт цинизм и отторжение. У детей всегда должны быть собственные ошибки. Собственные иллюзии. Собственные катастрофы.

А если у вас, у бумеров, не хватает мозгов сохранить сдерживающие институты самостоятельно — сегодня именно вы разрушаете их собственными руками, а не «тридцатилетние юнцы» — то чего именно вы требуете от последних?

Мораль, не подкреплённая личной ответственностью и институциональной компетентностью — это не мораль. Это бурчание. Которое не выше острой провокации.

Такие дела.

В Нидерландах свобода закреплена буквально: статья 7 Конституции запрещает любую форму цензуры. Это работает в обществе, где важен не закон, а привычка не мешать. Публичная жизнь построена на согласии, и любые острые слова гасятся самим сообществом. Суд над Вилдерсом стал напоминанием: рамки существуют, даже если никто не называет их цензурой.

Франция встроила свободу слова в политическую традицию. Речь здесь часть республиканской идентичности, способ подтвердить устойчивость системы. Разрешено почти всё, кроме сомнений в самой Республике. Свобода превращается в символ, удерживающий форму.

В Германии слово связано с памятью. Основной закон гарантирует свободу, но в пределах человеческого достоинства. Каждое высказывание проходит через фильтр морали и ответственности. Это не давление, а институциональный рефлекс. Немецкая речь стала точной и предсказуемой — безопасной по структуре.

В Италии слова слишком много. Политическая речь заполняет пространство, но не имеет последствий. Власть не ограничивает высказывания, потому что научилась не реагировать. Свобода превращена в шум.

Испания живёт на основе молчаливого договора. После Франко общество решило не возвращаться к прошлому — pacto del olvido, «пакт забвения». Демократия держится на согласии не открывать старые темы. Свобода возможна, пока она не задевает память.

Европейская речь регулируется не запретами, а внутренними привычками. В одних странах решает тон, в других — символ или мораль. Но механизм общий: слово не должно нарушать устойчивость.

Континент избавился от цензуры, заменив её системой саморегуляции — корпоративными стандартами, нормами общения, репутационными барьерами. Слово не исчезло, но перестало что-либо менять.

Свобода стала безопасной и управляемой. Её функция — поддерживать порядок, а не проверять границы. Европа говорит ровно и вежливо. В этом есть зрелость, но нет риска. Речь перестала быть действием, превратившись в форму согласия.

Все «правые радикалы» нарушают этот порядок. И громкими словами ставят «европейский комфорт» под риск.

На острове этот страх оформился в компромисс. Магна Карта не была революцией — это был договор элит с короной, чтобы никто не перегибал. Так появилась привычка к управляемой вежливости: говорить можно, но осторожно. Закон здесь не освобождает речь, а обрамляет её. Сначала мораль, потом парламент, потом полиция. Любое новое ограничение оправдывается «благом», «порядком», «безопасностью». Британские законы — Obscene Publications, Communications, Online Safety — это не цензура в прямом виде, но именно поэтому она эффективна.

Американская свобода выросла из другого ужаса — страха перед государством. Колонии помнили британские законы о «seditious libel», когда критика власти считалась преступлением. Поэтому Первая поправка стала не декларацией, а запретом: государство не имеет права определять границы слова. Оно должно молчать первым. Не гуманизм, а самооборона. Свобода как баррикада.

С тех пор судебная система удерживает этот принцип с упорством, будто проверяя — не ослаб ли смысл за двести лет. Верховный суд в деле Brandenburg v. Ohio постановил: даже призывы к насилию не преступление, если они не ведут к неминуемым действиям. В New York Times v. United States запретил правительству цензурировать прессу даже ради национальной безопасности. В Citizens United признал политические деньги формой речи. Это кажется радикальным, иногда абсурдным, но именно этим Первая поправка жива — она защищает не комфорт, а возможность конфликта.

Теперь американская культура снова дрейфует к острову. Демократическая партия, медиа, корпорации — все пытаются создать новую моральную инфраструктуру речи. Свобода слова всё чаще становится частью логики безопасности: говорить можно, если это никого не травмирует. Снаружи это выглядит как забота, но по сути — тот же британский механизм: контролировать язык, чтобы управлять мыслью. Цензура без насилия. Добровольное самоограничение.

Британская свобода — это социальная лицензия: говорить можно, пока не мешаешь порядку. Американская — онтологическая: человек существует, пока говорит. Для острова слово — элемент этикета. Для континента — форма сопротивления. Британец говорит, когда дозволено. Американец — даже когда нельзя.

Разница между Британией и Америкой — не столько в устройстве власти, сколько в значении человека. В британской модели человек встроен в систему, в американской — вынужден ей противостоять. В США свобода слова — не право, а форма существования: когда слово перестаёт быть опасным, человек перестаёт быть свободным.

В следующий раз, услышав, как девочка с розовыми волосами надрывается за свободу, спросите у неё — за какую именно.

А вовсе не среди «правых радикалов», как недавно решили спецслужбы Германии.

Впрочем, внешние угрозы — вещь удобная. Они позволяют списывать системную деградацию на конспирологические сюжеты и при этом не заниматься ни здравоохранением, ни иммиграцией, ни рынком труда.

Комфортное заблуждение — это тоже форма безопасности. ■

Американскую политическую машину часто сравнивают с Римом — империя, закат, варвары, всё как положено. Но это — не тот случай. США — не проект трансляции универсального порядка. Это синдикат, коалиция временных интересов. И если искать исторический аналог, ближе всего не империя, а Тортуга — сообщество частных акторов с кодексом, дисциплиной, разделом прибыли и готовностью ждать момент.

Кодекс вместо закона

У пиратов был контракт. Артикулы. Кто сколько получает, кто принимает решения, кто теряет руку — получает компенсацию. Это не была хаотичная толпа, а саморегулируемая система. Роль кодекса — ограничить произвол капитана и минимизировать внутренние конфликты.

То же самое и в США. Формально — Конституция, разделение властей. По сути — механизм контроля рисков внутри элитной коалиции. Ни у кого нет полной власти, всё делится, всё проверяется.

Власть не сакральна — она инструментальна

Пираты выбирали капитана до рейда. Он командует только в бою, а за пределами — подотчётен. Нарушил правила — лишили полномочий.

В США президент — не монарх. Он — фронтмен политической коалиции. Пока приносит выгоду, его терпят. Как только становится обузой — начинается либо мягкое устранение, либо смена под лозунгами «нового курса». Это не про идеи, а про результативность.

Никто не дерётся просто так

Пираты не атаковали любой корабль. Они ждали. Анализировали. И шли в дело, только когда была уверенность в награде. Потери не приветствовались.

Американская внешняя политика — ровно об этом. Вмешательство — не миссия, а инструмент. Решения о действиях принимаются не из идеологии, а из расчёта: баланс, ресурсы, реакция союзников. Иногда это выглядит как «моральное лидерство», но в основе — прагматизм.

Институциональный облик не означает наличие идеологии

Пиратская республика — не политическая модель, а способ выживания вне системы. Это адаптация к среде, где суверенитет отсутствует, а стабильность достигается только через саморегуляцию.

То же можно сказать и о США как о глобальном акторе. Это не универсальная империя в классическом смысле. Это сеть — с военными, финансовыми, юридическими и технологическими узлами. Она стабильна ровно настолько, насколько позволяют структурные ограничения и внутренняя дисциплина.

Репутация как капитал

Пираты рассчитывали не только на силу, но и на предсказуемость. Их боялись, потому что знали, как они действуют. Страх — часть их мягкой силы.

США инвестируют в институциональную репутацию. Права человека, «правила игры», международное право — всё это капитал, пока он работает на нужных условиях. И как только правила перестают быть выгодными — США их корректируют. Не хаотично, а в зависимости от архитектуры последствий.

Это не империя — это синдикат

Империя строит институты, тащит цивилизацию, берёт на себя ответственность. США этого не делают. Их система — модульная, а не вертикальная. Они поддерживают порядок там, где это выгодно. Оставляют пустоту — там, где нет стимула. Это не глобальное государство, а управляемая сеть.

Если говорить строго — США ближе к пиратскому принципу: коллективное управление, минимизация внутренних рисков, прагматичная стратегия внешних действий.

Заключение

Сравнение США с пиратской Тортугой — не литературный образ, а рабочая модель. Это не государство в традиционном смысле и не империя. Это саморегулируемое объединение с внутренним кодексом, ситуативной иерархией, и полной рационализацией насилия. Пока ставка хороша — игра продолжается. Когда нет — участники разбегаются, чтобы собраться под другим флагом.

Такая интересная рамка объясняет многое и про американскую демократию, и про её лидеров. И замечательно контрастирует с европейскими государствами, где порядок чаще основан на институциональной инерции, а не на балансе внутри временной коалиции.

Агрррррх! ■

Источники:

1. Peter T. Leeson, An-arrgh-chy: The Law and Economics of Pirate Organization, Journal of Political Economy, Vol. 115, No. 6 (2007): https://www.journals.uchicago.edu/doi/10.1086/521240

2. Peter T. Leeson, The Invisible Hook: The Hidden Economics of Pirates, Princeton University Press, 2009: https://press.princeton.edu/books/hardcover/9780691137476/the-invisible-hook

3. David Graeber, Pirate Enlightenment, or the Real Libertalia, Farrar, Straus and Giroux, 2023: https://us.macmillan.com/books/9780374610197/pirateenlightenmentorthereallibertalia

4. Gabriel Kuhn, Life Under the Jolly Roger: Reflections on Golden Age Piracy, PM Press, 2010: https://pmpress.org/index.php?l=product_detail&p=314

5. Colin Woodard, The Republic of Pirates: Being the True and Surprising Story of the Caribbean Pirates and the Man Who Brought Them Down, Harcourt, 2007

6. Charles Johnson (attributed), A General History of the Robberies and Murders of the Most Notorious Pyrates, 1724–1728

7. Wikipedia — Pirate code

Рамка, позволявшая долгое время отделять «силу» от её применения, разрушена. Концепт «сдерживающего фактора» — будь то ядерный арсенал, военные базы или угроза санкций — предполагал наличие набора общих правил, на которые участники соглашались ради предсказуемости. Эти правила больше не универсальны.

После распада СССР — системного противника, державшего в равновесии архитектуру Холодной войны, — Соединённые Штаты начали поиск новых форм легитимной экспансии в условиях однополярности. Этот поиск включал в себя не только институциональное продвижение (расширение НАТО, экспорт демократических норм, глобализацию), но и прецеденты прямого применения силы в обход процедурных рамок. Бомбардировки Югославии в 1999 году стали первой точкой, где нарушилось правило недопустимости. Военная интервенция без мандата Совбеза, под гуманитарной риторикой, де-факто узаконила модель выборочной силы — не как исключения, а как инструмента политического влияния.

Символические коды типа «неожиданный удар с воздуха» или «специальная военная операция» перестают быть исключениями. Они становятся частью новой нормы. Наследие девяностых, включая иллюзию «конца истории», оказалось не точкой начала новой фазы стабильности, а эпизодом, основанным на временном стратегическом вакууме.

Украинская война — не отклонение, а иллюстрация того, как теперь будет выглядеть сила. Не в виде демонстрации, а в виде разрушения. Не в форме угрозы, а в форме затяжного, непредсказуемого конфликта, в котором основная переменная — не потенциал сторон, а степень их политической устойчивости к издержкам.

Стратегические коалиции, ранее рассчитывавшие на институциональное закрепление статус-кво, теряют возможность управлять конфликтами через удержание. Сдерживающие механизмы — от дипотношений до логики взаимозависимости — либо не работают, либо игнорируются. Они больше не задают границы, а просто фиксируют инерцию прежнего порядка.

Это не период трансформации. Это — начало новой исторической фазы, в которой баланс не установлен, участники не определены, нормы не универсальны. Мир вновь становится политическим в прямом смысле: через борьбу за норму, а не за её соблюдение.

Относительное спокойствие конца XX века зиждилось на уникальной конфигурации взаимного сдерживания. Эта конфигурация больше не воспроизводится. ■

Не просматривается даже игра в прокси-войну (Китай/Россия). «Из вредности» мировые войны не начинают.

Идея о третьей мировой из-за Ирана — это медийная паника, а не аналитический вывод. Ни структуры, ни интересы ключевых игроков не ведут к такому сценарию. ■

https://t.me/pinksector/618

Краткосрочно: держаться в стороне, усиливать безопасность, контролировать восприятие (не участвуем — не цель).

Среднесрочно: принимать беглый капитал, не задавая вопросов, и закреплять образ юрисдикции, где не стреляют и не меняют правила по ходу игры.

Долгосрочно: аккуратно войти в архитектуру многополярной дипломатии как нейтральный, но незаменимый игрок. Условная «Швейцария Залива» — не мечта, а дорожка, уже обозначенная на карте.

Саудовская Аравия, скорее всего, не будет открыто препятствовать, хотя Эр-Рияд предпочёл бы видеть больше вовлечённости ОАЭ в антииранскую линию. Тем не менее, стабильность в соседней юрисдикции в её собственных интересах.

Со стороны США возможны некоторые оговорки. Вашингтон предпочёл бы более явную лояльность, однако американцы готовы принять стратегию «тихого нейтралитета» ОАЭ, если это не перерастает в открытый дрейф в сторону Ирана или Китая. В этом смысле, тонкость управления восприятием и балансирование между нейтральностью и демонстрацией умеренной поддержки США будут ключевыми.

Иран, со своей стороны, воспримет нейтралитет ОАЭ положительно, но с настороженностью. Для Тегерана критически важно, чтобы эмиратская территория не использовалась для логистики или разведки США и Израиля. Любые признаки скрытого сотрудничества могут стать поводом для демонстративных ответных действий, что увеличивает риски для ОАЭ в моменты обострения.

Израиль выступит одним из главных сторонников такого сценария, так как ему выгодно наличие стабильного и прагматичного партнёра в Персидском заливе, особенно в контексте Авраамских соглашений. Израиль будет скорее всего способствовать укреплению стратегической автономии и безопасности Эмиратов, не настаивая на их более активном военном вовлечении.

Китай наиболее однозначно заинтересован в сценарии ОАЭ как стабильного и нейтрального центра региона, поскольку это существенно облегчает его экономическую и логистическую деятельность. Турция также поддержит курс ОАЭ, поскольку это открывает для Анкары дополнительные экономические возможности и снижает региональную напряжённость.

Ранее по теме:

Украина: отказ, пустота и мобилизация

Украина вышла из Советского Союза без положительного образа себя. Основой её политической идентичности стало отрицание: не быть частью России, не быть наследником СССР, не быть продолжением империи. Это была свобода без формы, суверенитет без содержания.

Вместо положительной онтологии Украина выбрала постмодерн: идентичность как гибкую конструкцию, государственность как административную функцию, нацию как пространство процедуры, а не истории. Постмодерн предлагал нормальность: быть страной без мессианства, без метафизики, без роли. В этом была прагматичная мечта: войти в Европу как в административную оболочку, не имея за собой ни католической сакральности, ни православной имперскости, ни советской универсальности.

Но постмодерн не защитил. В момент кризиса он оказался пуст. Его язык не работает, когда против тебя действует сила, не отказывающаяся от истины. Украина осталась без опоры — без сакрального центра, без исторического мифа, без философской рамки. Всё, от чего она отказалась, — империя, миссия, канон — оказалось нужным, когда началась война.

Чтобы восполнить эту пустоту, Украина начала обращаться к фигурам, которые могли бы стать символами «истинного украинства» — Бандера, Мазепа, Петлюра, казачество, УНР. Эти имена должны были сыграть роль сакральных маркеров. Но они не сработали. Их интеграция выглядела искусственно: исторически неполноценно, культурно фрагментарно, политически разделяюще. Они не предлагали универсального языка — и не консолидировали. Эти фигуры принадлежали другому историческому ритму, и их возврат оказался жестом скорее паническим, чем онтологическим. Это были не опоры, а временные конструкции, не несущие нагрузку.

С 2014 года, особенно после 2022-го, начался сдвиг. Украина больше не может оставаться в логике постмодерна. Она возвращается к символике, к исключительности, к нации как сакральному телу. Война создаёт новую онтологию — уже не как выбор, а как реакцию. Вера в себя становится обязательной, как единственная альтернатива исчезновению. Там, где была многосоставность, теперь — цельность. Там, где была пластичность, — теперь граница. Украина больше не отрицает, она собирает — в условиях насилия. Пытается.

От комментариев — насколько умело это у неё получается — я воздержусь.

Россия: универсальность как насилие

Россия не делала выхода из империи. Она унаследовала её структуру, язык, претензию и стиль. Она не создаёт новую онтологию — она воспроизводит старую. Россия остаётся пространством, где истина возможна и обязательно одна. Все, кто находится рядом, — не другие, а искажённые версии центра. Они не подлежат признанию, только корректировке или устранению.

Советская онтология не исчезла. В ней субъект не существует как самоценность. Он — средство. Этнос — материал. География — функция идеологии. Государство — транслятор смысла, который не обсуждается. В этом контексте Украина — не просто чужая. Она — логическая ошибка. Её признание вредит самой идее России.

Россия не просто отрицает Украину — она не может допустить её. Признание независимой Украины означает допущение множественности, а это несовместимо с российским универсализмом. Именно поэтому российское отрицание Украины никогда не будет прагматическим. Оно будет сакральным.

Шовинизм (который Дудаев называл «русизмом») в России — не агрессия. Это институциональное неразличение. Другой — это ты, сбившийся с пути. Он не вызывает страха, он вызывает раздражение, как системный сбой. Украина, настаивающая на отличии, воспринимается не как партнёр, а как ересь.

Космизм и долгосрочное бессмертие

Имперская философия России — это не только православие и не только политика. В ней живёт остаток советского космизма — идеи, по которой человек и нация — это только средства движения материи к бессмертию. Отсюда готовность к самопожертвованию, но и безразличие к отдельной судьбе. Отсюда язык универсального — не о своих, а от имени всех.

Россия говорит от имени человечества. Даже когда действует варварски. Даже когда разрушает — она формулирует это как миссию. Это и делает её опасной: она искренне не признаёт, что другие могут быть иными, и при этом не чувствует вины, потому что действует в логике спасения — как она её понимает.

Вместо заключения

Украина хочет быть собой. Россия — не может этого допустить. Для Украины различие — вопрос политического выживания. Для России — вопрос разрушения целого. Признание украинской субъектности вредит онтологической модели России.

Украина вышла из империи, но не нашла нового центра. Постмодерн обещал безопасность без смысла, но не дал её. Теперь Украина возвращается к смыслу — через кровь, жертву и исключение1.

Россия никогда не теряла смысл — и потому будет воевать, даже если в этом нет рациональности.

Эта война идёт не за контроль. Она идёт за бытие. За то, кто имеет право быть собой. Или быть всеми.

Несовместимость подобных конфликтов с постмодернистской рамкой особенно заметна по трудности артикуляции даже базовых политических позиций: стороны использовали язык, который структурно неадекватен предмету противостояния, и до сих пор ищут правильные слова. ■

Конфликт между Израилем и Ираном не сводится к вопросам территории, ресурсов или ядерного оружия. Его структура глубже — это конкуренция за право быть носителем истинного откровения в рамках общей авраамической традиции. Суть — в символическом первородстве, в борьбе за исключительный статус носителя Завета. Это не международное соперничество в привычном смысле, а форма внутриконфессиональной конкуренции.

Первородство и ревизия

Иудаизм — первая монотеистическая религия, канонизированная за столетия до появления ислама. Танах фиксирует уникальный союз между Богом и еврейским народом, не предполагающий универсального спасения. Ислам появляется через более чем тысячу лет, утверждая, что предшествующие традиции — иудаизм и христианство — либо исказили откровение, либо ограничили его. В суре 9:30 Коран формулирует это жёстко:

И вот сказали евреи: «Иезра — сын Божий», а христиане сказали: «Мессия — сын Божий»… Пусть погибнут они, да будет проклято их слово!

Этот фрагмент отражает не только полемику, но и базовую стратегию исламской самоидентификации: признание предшественников ради их отмены. Такая зависимость делает ислам уязвимым по отношению к продолжающемуся существованию иудаизма. Израиль как государство материализует эту уязвимость — он возвращает древнюю религиозную традицию в актуальное политическое пространство. Это вызывает у Ирана не только внешнеполитическую враждебность, но и метафизическую реакцию отторжения.

Христианство

Христианство возникло как универсалистское продолжение иудаизма: оно распространило спасение за пределы одного этноса. На ранних этапах христианская традиция противопоставляла себя иудаизму, но затем заняла доминирующее положение в западной цивилизации и вытеснила иудейскую модель на периферию. К XX веку христианство в западном мире утратило политико-онтологическое значение — под давлением секуляризации, исторической критики и философии постмодерна.

Сегодня на Западе христианство сохраняется как культурный фон и частная идентичность. Оно более не формирует государственные миссии. В рамках авраамического поля религиозной легитимации остались три силы: Израиль, шиитский Иран и суннитский исламский мир. Однако только первые два выстраивают свою политическую субъектность вокруг идеи исключительности и завершения откровения. В суннитской традиции подобная претензия выражена слабее институционально и, как правило, реализуется не в виде централизованного проекта, а через фрагментарные идеологические формы (например, салафизм или движения исламского универсализма).

Постмодерн

Постмодерн нивелировал истину как метафизическую категорию. На её место пришли нарратив, конструкты и локальные идентичности. В этом контексте Иран и Израиль выглядят как архаические образования, но именно они продолжают апеллировать к абсолюту.

Иран — это государство, где политическая структура основана на теологической модели. Ожидание возвращения «махди» — скрытого имама — встроено в легитимацию власти. Израиль — это проект, основанный на возвращении народа Завета на землю, где сакральный текст продолжает определять правовую и политическую практику. Обе стороны продолжают действовать в логике, в которой истина возможна и должна быть защищена.

Это делает их несовместимыми с окружением, где ценность имеет не истина, а интерпретация. И одновременно делает их потенциально опасными друг для друга.

Онтологическая несовместимость

В шиитской традиции власть носит временный характер: она — инструмент удержания порядка до возвращения имама. Израиль в этой модели оказывается символическим нарушением. Его существование ставит под сомнение финальность исламского откровения. Оно свидетельствует, что Завет не исчез, не был отменён, не растворился в истории. Это теологически неприемлемо.

В этом контексте делегитимизация Израиля — не только политическая риторика, но и попытка устранить символическую аномалию. Отрицание Холокоста, формула «сионистский режим», требования демонтажа — все эти элементы вписаны в структуру теологической обороны.

Израиль же действует иначе. Он не требует разрушения Ирана, не отвечает симметрично. Он функционирует как завершённая форма: возвращение, восстановление, молчаливое присутствие. Это придаёт ему онтологическую устойчивость. Но в условиях, когда политическое основано на экспансии нарратива, а не на факте, такая позиция становится уязвимой. Израиль не навязывает интерпретацию. Иран — навязывает.

Активная защита интересов Израилем на международной арене — в том числе через жёсткое лоббирование — это не знак силы, а механизм компенсации политической уязвимости.

Заключение

Конфликт между Израилем и Ираном — это не спор о границах или балансе сил. Это онтологический конфликт внутри распавшейся системы монотеистической преемственности. Его участники не могут признать друг друга, не отказавшись от базовых оснований собственной идентичности. Это делает его принципиально неразрешимым в дипломатических терминах.

Смягчение возможно только через вытеснение апокалиптических и исключительных форм религиозного дискурса с уровня государственной идентичности. Пока этого не произошло, конфликт будет в той или иной форме продолжаться.

Такая вот рамочка. ■

Ранее по теме:

13 июня 17:14 — Про минирование Ормузского пролива

Источник: https://t.me/s/pinksector/588

Минирование Ормузского пролива — не проблема технически. Достаточно пары потопленных танкеров контактными минами, чтобы остановить судоходство.

Но политически — это ошибка. Такой шаг втянет в конфликт слишком многих, включая тех, кто пока сохраняет нейтралитет.

Затяжной горячий конфликт обернётся для Ирана потерями, которые превысят любые тактические выигрыши.

Такой вот тест на адекватность политики.

17 июня 11:36 — Про экстренное совещание совета безопасности в Белом доме

Источник: https://t.me/s/pinksector/600

Вероятно, речь пойдёт об иранской подземной инфраструктуре, способной обеспечить продолжение ядерной программы несмотря на израильские бомбардировки. В условиях текущей эскалации сохраняется риск, что Иран проведёт натурные испытания такого оружия сразу на противнике.

У Израиля нет достаточно мощных бомб для такого рода бункеров, поэтому Нетаньяху стремится убедить Трампа в необходимости удара с участием США.

Трамп хочет провести предварительную оценку последствий: технических, политических, региональных.

17 июня 20:19 — Про легитимитизацию действий

Источник: https://t.me/s/pinksector/600?comment=1781

У меня нет данных израильской разведки об ядерной программе Ирана и информации о том, как Израиль принимал решение об ударе. По косвенным признакам выглядит, что и сам сценарий, и подготовка заняли значительное количество времени, а операция прошла блестяще, как ранее известные операции с пейджерами и рациями. Теперь они ищут легитимизацию действий. Продолжая искать возможности покончить с иранской угрозой на максимально длительный срок.

Сухопутная операция в Иране — не вариант. А потому главная ставка на внутренние политические противоречия, которые приведут к смене политического режима в Иране, когда текущая власть ослабнет.

Иметь США на своей стороне всегда приятно, даже если для этого потребовалось ввести Штаты и весь мир в заблуждение.

(4) 18 июня 03:30 — Сценарии эскалации, ставка на внутренний коллапс

Источник: https://t.me/s/pinksector/600

Иранское руководство опирается на идеологическую конструкцию, в рамках которой капитуляция недопустима. Любой компромисс в этом контуре означает для режима потерю внутренней легитимности.

(Нет руководства — нет проблемы — прим. Моссад)

Текущий сценарий сводит выбор иранцев к двум траекториям: либо радикальная эскалация (вплоть до ядерного применения), либо постепенный внутренний коллапс.

Прямое участие США переводит конфликт в качественно иную фазу с высокой вероятностью вовлечения третьих стран. Удар по Бушеру и базе Хамадан — это инфраструктурно и по персоналиям. Что является радикальным сдвигом стратегии конфликта.

Удар США по подземным объектам Ирана с высокой вероятностью приведёт к расширению конфликта до регионального масштаба. При наличии технической готовности это может спровоцировать ядерную демонстрацию со стороны Ирана как последнюю форму удержания власти.

Если США проявит сдержанность (угрозы без удара), это оставляет конфликт в текущих пределах. Всё завязано на ядерном потенциале, на его внутренней и внешней роли, на уровне риска внутренней дестабилизации Ирана и связанных с этим проблем в регионе.

Демонстративное ядерное применение (или испытание) возможно только в условиях окончательного внутреннего контроля. В этом случае реакция международного сообщества будет однозначной — изоляция и, вероятно, прямой силовой ответ.

(Нет руководства — нет проблемы — повторено прим. Моссад)

Трамп сейчас в ключевой точке принятия решений. Его действия или бездействие определяет дальнейшее направление конфликта.

Главный вопрос — есть ли у Ирана боезаряд. Если его нет, структура рисков распределяется иначе.

Два китайских самолёта, возможно, уже вывезли царскую казну. Увезли ли с золотом и обогащённый уран? И если да — у китайцев появится возможность встать на пьедестал спасителей мира, представив эту логистическую операцию как форму предотвращения кризиса.